Глава семнадцатая.

Нехорошо болеть, еще хуже умирать, а болеть и умирать с мыслью, что ничего не останется после тебя на свете, - хуже всего. В. Белинский.

Счастливый Александр со счастливой Эльвирой. Счастливый Канавкин у счастливого Яшина на руках. Счастливая Доздраперма, на руках у счастливого Федьки и не менее счастливого Зидана. Счастливый Леха, забравшийся на плечи Бэкхему. Это нелепая победа подарила нам счастье. Я собирал человеческое и нечеловеческое счастье из маленьких картинок, старался запомнить все фрагменты, все кусочки, сохранить их в своей памяти.
Когда туман рассеялся, а игроки «Лаптя» успокоились, я попытался осознать случившееся.
Во-первых, предстояло разобраться с Федькой и Зиданом. Главный вопрос - менялись они или нет. Для общения с французом пришлось вырвать Канавкина у рук Яшина и представить, как переводчика.
- Отличный матч, Зинедин, не так ли?, - попросил я перевести вопрос обоим.
- Бонжур, мсье. А тю жюве о футболь?, - спросил Канавкин.
- Ви, - ответил Федька, то есть Зидан. И все стало на свои места – они менялись.
- А как вы поменялись футболками? Вы родственники? Почему вы, Зинедин, приняли такое решение? И за чем вам, чемпиону мира, бросать своих коллег и переходить в неизвестную русскую команду?, - спросил я, толкнув зазевавшегося Канавкин локтем в бок.
Женька испуганно посмотрел по сторонам. Леха избивал Бэкхема. Бэкхем, встав на четвереньки, пытался убежать.
- Бонжур, мсье, коман сова?, - неуверенно спросил Канавкин.
Я понял, что Женька халтурит. Из четырех длиннющих вопросов он сделал один. И, клянусь семью годами изучения французского в школе, спросил что-то не в тему.
- Сова тре бьен, мэрси, - кашлянул, теперь уже точно Зидан.
Настала длинная, неудобная пауза. Я потерял веру в Канвкина и не доверял ему дальше переводить меня, искажая общий смысл. Но узнать правду – было делом чести. Нас выручила Марксовна, только что загонявшая вместе с Лехой Бэкхема до полусмерти.
- О, французик! А чё вы ребят страдаете с ним, французский либо не учили? О как же дело всемирной революции? Все на баррикады! А вы знаете, что во впервые в мире, после Монголии конечно, свершилась буржуазно-демократическая революция! Эх, вы!
И Доздраперма отпустила пошлый заграничный анекдот. Её французский совершенен. И искажать великий язык я не собираюсь.
- Итак, Зинедин, как получилось, что вы оказались в нашей команде, а Федька в «Звезде»?
- Да ты шо, Митька?! Чё в натуре? Не, ну я с вас фигею! Молодцы, а Марксовна опять все узнает последней. Навешать бы вам кренеделй, но…перед молодым человеком неудобно.
- Доздраперма, вот давай без этого всего, ладно. Переведи французу текст, а мы потом тет-а-тет с тобой пообщаемся, лады? - Лады-лады, иххх, пошляк! Тет-а-тет он со мной хочет…
- Слушай ты, французский крендель, скажи мне, как это без моего ведома ты в нашей команде оказался?
На поле остались только я, Доздраперма и Зидан. Остальные разбрелись по лагерям.
Небо, звездное небо. Синее небо. Такое сейчас не уведешь. Чистое, натуральное, без спутников, летающий тарелок, падающих в океан станций, самолетов, парашютистов и сумасшедших. Млечный путь, серой дымкой, словно ситцевым платком, закрывший кусочек неба. Звезды гаснут и зажигаются так быстро, что у тебя через десять минут не остается не загаданных желаний.
В русском лагере пили «лаптеры» плюс Яшин и Иван Грозный. Зидану тоже хотелось к «русским». Он говорил предельно кратко.
- Я поменялся футболками с вашим другом специально. Эти фальшивые звезды мирового футбола возомнили себя равными Богу, непобедимой «Дрим тиим». Я решил опустить зазнаек с небес на Землю, а заодно лишний раз продемонстрировать, кто же является лучшим игроком планеты всех времен и народов. Как вы справедливо заметили, мы поразительно похожи с Федором внешне. Я действительно стал подозревать, что мы родственники. Он сегодня показал хороший футбол, я горжусь им. А теперь прошу меня извинить, русский Иван звал меня «нажраться как свинья»!
И Зидан побежал в русский лагерь.
- Ах, какой мужчина, - мечтательно пропела Марксовна, всматриваясь в ночь.
Ответ Зидана удовлетворил мой журналистский интерес.
Боже! Сколько сенсаций! Сколько газет и журналов можно было «взорвать» статьями, написанными про наш турнир. Заголовки – пальчики оближешь: Америку открыли русские, Иван Грозный набил морду Адольфу Гитлеру, марсиане проигрывают русским и обещают захватить Землю, Лев Яшин пропускает пенальти от друга Пушкина, Бэкхема соблазняет престарелая комсомолка…
Жаль, на этой скучной планете нет своего печатного издания, способного выдавать по десяток сенсаций на день.
Мы молодцы. Мы вышли в финал. В финал футбольный и в финал игры. А это, значит, останемся здесь еще какое-то время…
- Да останетесь и я этому очень рад, - светясь в темноте разноцветными огнями, ко мне подлетел Александр.
- Давай на этот раз поговорим в нормальной обстановке, не надо забирать меня в вакуум, договорились?
Капитан разок подмигнул.
- Вы странная команда. Умные, прогрессивные марсиане покидают турнир первыми, толком его не начав. Злые, сильные, выносливые варвары выбывают следом. Мой лучший друг, моя лучшая подруга ошибаются в выборе, а я выхожу в финал. Знаешь, мне всегда не везло, а теперь, вы, русские, притягиваете удачу, как магнит…
- Блин, давай менее душевно. Приторно как-то, не по-мужски. Ну что, оседлал свою кобылицу?
- Какую кобылицу? Эльвиру? Что сделал? Оседлал? В смысле…?
- Да, в смысле …!
- Чем! Пока я тут, мне не чем, я дым и только!
- Что тебе мешает матерелизоваться в страстного мачо? Или красавца-блондина?
- Не все так просто. На время турнира – ни-ни. Приказ Сам-Сама.
- Так тебе тоже скорее натерпится закончить всю это канитель?
- Еще как!
- …что тебе посоветовать …сядь и медетируй.
- Это как?
- Как умеешь. Знаешь, у каждого это получается по-своему. А я пошел к своим, смотреть на тебя за этим занятием мне не хочется. Думаю, водка еще есть.
Между прочим, у нас еще Новый год. В связи с этим послал я в одно серьезное открыточное издательство (название не укажу, дуля с маслом им, а не халявная реклама) новогоднее поздравление. Просили они что-нибудь повеселее, с юмором. Я и написал:
«Когда набьем лицо мы Дед Морозу,
Когда раскурим елку до ствола,
Когда Снегурочку поставим в позу,
Скажу я, «С новым годом, детвора».
На что мне заведующий юмористическим (!) отделом прислал ответ.
«Пошло. Грязно. Противно. Не хочется думать о Вас плохо и прибегать к лишней критике. Попробуйте еще».
Вот где у людей чувство юмора? «Юмористическия отдел»! Переименовались бы «Похоронное бюро «Могила»», я бы еще понял. Преподает талант, обидно!
Утром сильно болела голова. Больше всего болела голова Зидана. Тело футболиста не реагировало на болевые удары, а сам он в целом вертикально лежал в туалетной кабинке. Оно и понятно – француз, на винах и шампанском вскормленный.
Мне, Алексею, Ивану, Федьке с непривычки стало «дурно». Ивану и Федьке в три часа ночи, мне в четыре, Алексей держался до полшестого.
Доздраперме, Канавкину, Грозному и Лехе после четырех ящиков было «слегка нехорошо». Я тихо завидовал их выжедержке и стойкости. Завидовал и гордился.
В нос резко ударил теркий запах перегара. Что-то большое, мохнатое, доброе склонилось надо мной, затмевая солнца.
- Поведай мне отрок, кто есть у вас главный боярин, - запинаясь, пробасило мохнатое существо, в недалеком прошлом Иван Грозный.
- Нет у нас главных, все равны, - осмелился я дерзить государю.
- Да ты не серчай, как звать то тебя?
- Дмитрий.
- А меня Иван Грозный, царь и великий князь всея Руси. Просьба у меня к вам. Возьмите к себе в команду, сил моих нет с этими волками жить. Они ж меня не любят, издеваются, в карты обыгрывают. Царя в карты обыгрывают! Подумать стыдно. А давеча прихожу я в наш лагерь, я посоха моего нет. Сломали посох, ироды! Я зашумел, спрашиваю, мол, кто нечистое учинил? А они в ответ хихикают. И до того мне противно стало, что повеситься уж хотел на первых попавшихся воротах.
- Да, несладко тебе в команде злыдней живется, царь-батюшка.
Беседовать, и желательно на понятном обоим сторонам языке, после столь неспокойной ночи приходилось с превеликим трудом. Язык заплетался, мысли путались, но не помочь, а главное не выслушать Грозного я не мог.
- Но за что, как ты разумеешь, тебя, царь, в команду злодеев отправили?
- Знать не знаю, ведать – не ведаю. Правил я государством ладно да исправно. Порядки наводил, смуту развеивал. Бывало, что таить, казнил неугодных, в день штук по двести, не более. Так ведь не для себя старался, для народа – на живом, так сказать, примере показать хотел, что за грехи земные наказание следует суровое.
- С точки зрения гуманности, нельзя так, великий князь, с верноподданными обращаться. В день, говоришь, по двести человек казнил. А за два дня? За неделю? За год?
Перебарывая постпьяночный синдром, я на пальцах попытался сосчитать, но запутался на пятой сотне.
- Да…Нехорошо получалось, - Грозный с чувством сожаления почесал затылок, потом пятку, потом снова затылок, сплюнул, перекрестился:
- Надо сокращать понемногу. Сперва по сто девяносто человек, потом по сто восемьдесят, верно?
- Верно, царь-батюшка. Да чем я тебе помочь могу?
- Возьми, меня Митяй, в команду свою славную, русскую?
Айда Иван Грозный. Думал я, пошумит – пошумит с похмелья и успокоится, ан нет. Что ж, игрок солидный. Есть в нашей команде и попаршивей.
- Рад бы, честное слово, но не волен я один решать. Команда должна согласиться, проголосовать в рамках правогового поля, так сказать.
Я прикинул, сколько человек поддержало бы Грозного. Я – раз. Иван и Федька – два, три. Почему – понятно. Велика у русичей любовь к царю-батюшке, готовы они жизнь за него сложить. А то, что Федька с Иваном признают в Грозном, даже без посоха, государя я не сомневался. Дальше - хуже. Марксовна, Алексей и Канавкин высказались бы против. Марксовна – ярая противница самодержавного строя, строитель коммунизма далека от царского строя. Алексей – ярый ухажер и угодник Марксовны, признавший в ней после первых испытаний командного лидера, а значит объект обожания и подхалимства. Канавкин – тоже борец с самодержавием, друг свободомыслящих декабристов. Вещающий голос был у Лехи, самого непредсказуемого из нас. И как бы он в ответственный момент, после пьянки, проголосовал – одному Богу известно.
Шансы Ивана Грозного в русской команде расценивались мною как фифти-фифти.
Наконец, после длительной ночной медитации прилетел Александр. По уставшему тихому голосу я сообразил, что медитация сильно утомила нашего капитана.
- Через полтора часа финал, чешите репу активней. Будут зрители.
Что подразумевал Александр под словом «зрители» я понял не сразу. Я готов был увидеть серую бурлящую толпу, разлившуюся по трибунам как, например, в финале Лиги Чемпионов. Или железных, скрипящих роботов. Или сотни разноцветных дымок…
- Постой, у нас тут одна заминка. Вот Грозный просится к нам в команду, - выступил вперед я.
- Ну и что с того?, - резко бросил Оранжевый.
- Как что?! Во-первых, он чистокровный русский, а, следовательно, имеет такое право. Во-вторых, я считаю, что в случае голосования большинство не будет против. Нам проголосовать?
- Зачем? Бессмылено. В командах должно быть равное количество игроков. Если Грозный переходит к нам, то у злодеев остается всего шесть человек, а у нас восемь.
- А если кто-то из нас перейдет в лагерь «Апокалипсиса»?, - неожиданно спросил Алексей.
- Не думаю, что такие найдутся, - безразлично и в то же время зло, еле слышно прошептал Оранжевый.
- И все же?, - ехидно переспросил Алексей.
- Как угодно, валяйте, - серое пятнышко на секунду загорелось на Оранжевом, но тут же угасло.
- Раз такой счастливый случай, я ухожу к ним!, - наигранно гордо, как будто (или действительно) всю игру только и делал, что презирал нас, прокричал Алексей.
- Леша опомнись, ты пьян, зачем тебе, - попыталась остановить его Доздраперма.
- Нет, я сейчас абсолютно трезв и соображаю лучше, чем вы вместе взятые. Зачем это мне? Я считаю, что это пьяная, безалаберная команда не способна добиться успеха!
- Что ты говоришь, брат? Мы выиграли второе испытание, вчера победили в полуфинале, мы в шаге от итоговой виктории, - вмешался Леха.
- Я тебе не брат, ты мой клон, жалкое подобие и только!, - окончательно, сверкая звериными глазами, обнаглел Алексей.
Как мерзко на душе. Предательство. В самую трудную минуту. Что может быть хуже? Нет, Алексея не побили (а как хотелось!), не заставили извиниться и даже не накричали. Лишь Александр, процедил сквозь зубы:
- Пошел вон.
Алексей, словно только что выгодно продавшая себя проститутка, не попрощавшись, побежал на запад, в лагерь «Апокалипсиса».
Как мерзко на душе. Иван Грозный виновато смотрел на всех. Получалось, что из-за него Алексей предал нас. На самом деле, рано или поздно, Алексей все равно подставил бы команду. И лучше, чтобы сделал он это как можно раньше.
На финал «Лапоть» собирался вяло и долго. То Канавкин просил выпить водички, то Доздраперма, засев на полчаса в туалете, никак не могла оправиться. Федька и Зидан вновь перепутались. Выбрали самого трезвого.
Около стадиона, в тени фигового дерева сидел и потягивал пиво мой современник, артист и юморист Михаил Задровный. Заметив его, я удивился и решил подойти познакомиться. На душе по-прежнему было мерзко.
- Ах, это?, - неприветливо сказал Задровный, отставляя подальше пиво, - наслышан. Садись, поговорим по-нашему, по-русски. Прочитал твои первые главы – вполне. Это ты – молодец, верно написал. (Задровный стрельнул глазами по сторонам). Американцы – они свиньи и сволочи. Билл у тебя гад такой гремучий. Буш – полный идиот. Джек – тупой фраер. А русские – молодцы. Классно, сильно ты их изобразил. Вон они и бухают, и дерутся, и всех не уважают. Сразу чувствуется гордость за русского человека! Добавь еще водки, цистерны три не меньше, драк кровопролитных, роскошных женщин и все будет здорово. Только знаешь, что…
Подобной наглости от любимого артиста я не слышал на сцене. Да и не так он все понял:
- Я вовсе не хотел изображать русского человека, как свинью, валяющуюся в луже. И при этом, в промежутке между наглым визгом и самодовольным хрюканьем, ощущающей себя выше кого-то. Я хотел показать искренность, смекалку, простор, иногда удачу, бескорыстность и честность…
- Правильно, все правильно. Только знаешь, что – не твоя это тема. Понимаешь, как бы тебе доступней объяснить, существует сказочный лес, и каждый в нем занимает свою нишу. Дрозд строчит шутки, хомяк крадет шутки, сорока несет всякую чушь, заяц орет не по делу, лиса хвалит медведя, ежик ругает медведя, волк на всех обижается, белочка пытается всем угодить и так далее. У каждого есть свое место. Так вот – я ругаю медведя.
- Допустим и что же?, - постепенно понимал я, чего добивается Задровный.
- Ууу, тупой! Я ругаю медведя, ты ругаешь медведя. Занимаешь мое место, отнимаешь мой хлеб. Придумай что-нибудь другое, ругай хомяка.
- Я не хочу ругать хомяка! И вообще, мне пора на игру.
Разговор получился не из приятных. Задровный фактически бросил мне вызов. Раскритиковал, со своей точки зрения, все вышенаписан-ное. А главное - не поделился пивом. Этого простить я не мог.
На трибунах, как и обещал Оранжевый, сидели тысячи зрителей. На Восточной трибуне болели за «Лапоть», на Западной за «Апокалипсис». Транспаранты и плакаты типа «Гореть вам в аду, жалкие твари», «Утопите их в собственной крови», «За каждый гол по доллару» (на Западной) и «Россия, вперед!», «Закидаем мировую буржуазию шапками!» это предположение подтверждали. Кого там только не было: вышеупомянутой Задровный, Борис Ельцин, сборная России по футболу, сборная России по хоккею, весь кабинет министров, премьер-министры, губернаторы, мэры, эстрадная группа «Корни», чистые, свежие, опрятные, опрысканные дорогим одеколоном - это только на Западной трибуне. На Восточной за «Лапоть» болели: варвары с Эльвирой, звезды с Миланом, обычные русские люди, с вилами и топорами, с метлами и гаечными ключами, перемазанные в грязи и мазуте, в потных засаленных рубашках. Другие, интеллигентные, бережно нацепили на себя пиджачки, коротенькие брюки, выцветшие галстуки и бабочки. Были среди них и знакомые лица – Василий Теркин, со своей ротой, Александр Масляков, со своей ротой. Князья, полководцы, придворные дамы. Элита русской литературы: Пушкин с женщинами, Лермонтов с Чайковским, Толстой с детьми, Гоголь с крысами, Достоевский с чертями, Некрасов с плеткой и крепостными, Есенин с веревкой и мылом, Горький с птицами,
Блок с Менделеевым, Ахматова одна, Высоцкий с гитарами. Еще незнакомые мне люди с ноутбуками, электронными записными книжками и рваными блокнотами.
Мы, взявшись за руки, подбежали к болельщикам, чтобы поприветствовать их.
- Женька, давай к нам!, - закричал Пушкин, стреляя шампанским в Лермонтова.
- После игры, Саш, не могу сейчас, сам видишь!, - отказался Канавкин.
Чтобы сказать напутственное слово, к нам подлетел Оранжевый.
- От финала ничего не зависит. Оставайтесь людьми.
Для нас наказ стал немного неожиданным.
- И все?, - переспросил Леха.
- Да. А клон на самом деле не ты, - сказал Оранжевый и удалился на трибуну.