Глава девятая.

Право сильнейшего есть сильнейшее бесправие. Мария Эшенбах.

Вторую неделю на Украине делят шмат сала. Еще не переработанного, повизгивающего. Жадно уцепившись с западной стороны в пятачок, а с восточной в окорочка никак не могут разорвать единое целое.
В принципе, географическое деление туши верно. С западной стороны рыла, на шмат претендуют те, кто это сало не один год подкармливал. С восточной, извините, задней стороны, негодуют те, кто это часть свиной тушки попеременно любил (даже в критические для хряка дни) и мужественно убирал, когда свинка обильно клала.
И все же, объективно больше прав на тело у Востока, а под западные амбиция отводится тощая голова.
Объяснить несоблюдение биологических пропорций легко. Пищу насущную животное добывало себе рабочими копытцами, как передними, так и задними, подгребая под себя все, что плохо лежало. Голове, по присутствии там зубов, нужно было только пережевывать.
Но, к несчастью, в голове, помимо зубов, присутствовал еще и крохотный мозг, в который западные фермеры постоянно вдалбливали всякие мысли. Что мол, есть такие места, где тело абсолютно не требуется, разевай рот, а еда сама запрыгнет, да сама и перевариться.
Поэтому, голова постоянно мечтала о лучшей, беззаботной жизни. А всякие умственные перенапряжения, осоБэнно, знаете ли, для свиньи, смертельно опасны. Вот и сохло рыло, а тушка, напротив, заплывала жирком.
Ну, и что? Мало ли на свете свиней? Ведь не за каждую же цапаться! А все дело в том, что располневшая свинья застряла в узенькой калитке. И так давно и прочно, что хозяин восточной свинофермы и не думал больше поставить калитку. Действительно, живая свинья лучше каких-то деревяшек. А теперь, хозяину кровь из носа требовалось вытянуть свинку именно к себе.
Во-первых, свое добро всегда жалко.
Во-вторых, было бы неплохо для профилактики перевернуть хряка. Так, чтобы голова теперь находилась у него, а, извините, зад у них. Это сразу бы решило все проблемы! (не стал бы западный фермер, рассказывать сказки, извините, заднице)
В-третьих, не забывайте, свинья застряла в калитке! И если, чего очень не хотелось бы, ее вытащить с внешней стороны, путь во двор будет открыт. А там десятки, сотни свиней, баранов и быков! И каждому, можно будет рассказать (даже курам!) свою сказку о беззаботной жизни!
Вторую неделю делят шмат сала на Украине! А шмат этот, не так уж и прост!
Ночью начался шторм. Море бурлило. “СРусь” трепало как щепку. Вал за валом перекатывался через палубу, облизывая мачту, дырявя паруса. Далеко за сотни миль вокруг не было не души.
Поужинав припасенной безвкусной пищей, мы разбрелись по каютам. В одной из них надрывно храпели Иван и Федор, крепко обняв друг друга. В другой, на разных койках, сидели Марксовна с попугаем и Алексей. Жутко стыдясь произошедших днем событий, они, тем не менее, не решались заговорить. Марксовна читала Ленина. Алексей слушал.
Я находился в одной каюте с Лехой. От сильной качки меня тошнило. Леха несколько раз подносил мне воды и тазик. Мне стало лучше:
- Леха, расскажи про будущее, какое оно?
- Скучное и примитивное. Алексей, наверняка, скажет тебе, что оно совершенно и гуманно. Что именно к нему надо стремиться, но…Трудно существовать, когда знаешь, что ничего необычного в твоей жизни не случиться. Ты сидишь в своей чистой комнате, как в тюрьме и скучаешь.
- Почему же? Разве нельзя съездить куда-нибудь отдохнуть?
- Куда? Весь мир у тебя в комнате на одном экране. Нажал кнопку и ты в любой точке планеты. Самолеты, автомобили, пароходы – все уничтожили – из-за повышенного риска переездов.
- И даже велосипеды?
- Да, шаткая конструкция, с них можно упасть. Только велотренажеры. Кстати, у нас нет преступности. Вообще нет. И скучно. Хочется иногда попереживать за свою жизнь, повисеть на волоске от смерти…
- А смерть? Смерть у вас есть?
- Не-ту. Есть только клонирование.
- Тогда как жизнь? Рождение детей? Как вы регулируете численность населения?
- Никак. Женщины давно не рожают. Представь, за последние лет тридцать на Земле не родился не один новый человек, клоны, клоны… Секс пока не отменили, но думаю и это не за горами.
- Ты ведь тоже клон…
- Да, Алексея.
- Знаешь, по тому, как вы себя ведете, больше на клона похож он. Вернее был похож, в первые дни. Ты настоящий, а он зануда.
- Я ему всегда об этом говорил.
Мы помолчали, прислушиваясь к плеску волн.
- Эх, где сейчас Канавкин? Отдыхает, наверное!
- Да, ему сейчас не до нас.
- Дим, послушай. Расскажи мне про прошлое.
- Про прошлое? Да разве вам не рассказывали?
- Рассказывали, но не объективно. Такое ощущение, что мы, русские, до 21-ого века только и делали, что пили водку, били морды и ходили на медведя. А потом пришли американцы, дали нам культуру, прогресс, колу, чипсы и все такое. И стали мы, такие, как они, и за что мы им очень благодарны.
- Знаешь, Леха…дай тазик.
Когда тазик был полон, я смог себя сдержать.
- Вам не объективно рассказывали. Сначала я расскажу тебе историю американцев. После того как Колумб открыл Америку (конец 15 века, 1492 год), европейцы очень обрадовались. Обрадовались не новой земле (к чему она им), а тому, что на этой земле живут люди. Вполне миролюбивые люди, и главное, у них есть золото. Много золота. И вот самые жадные, самые алчные, заключенные, бандиты, бомжи и прочие отморозки устремились за заветным золотом и новым местом жительства. Конечно, они уступали местным индейцам в численности, хотя имели огнестрельное оружие, и просто так не смогли бы отнять все богатства. Они поступают хитро и подло. Плетут заговоры между вождями, строят интриги, крадут, предают и, наконец, спаивают индейцев. История не знала подобного – за несколько сотен лет горстка подонков захватывает и уничтожает целый материк. Но им мало этого, они ставят более серьезную задачу – захватить мир, самоутвердиться.
- Понятно. А русские, что делали русские?
- Жили. Скромно. Иногда ругались между собой, потом мирились. Но когда приходила большая беда, все вставали плечом к плечу и вместе боролись за “Веру, царя и отечество”.
- Но…
- Спать давай, завтра день тяжелый.
О, да! Завтра было очень тяжело!
Завтрак оказался настолько безвкусным, что впредь про нашу трапезу, наверное, не буду упоминать. Все продукты на все четырнадцать дней путешествия заготовлены еще в лагере, коллория к коллории, грамм к грамму.
Иван остался в каюте похмеляться ромом, а мы поднялись на разбитую накануне им же палубу.
Солнце всходило! Поднимаясь из-за горизонта огромным алым мячом раскрашивало оно морское пространство светом.
Ветер утих, море безмолвствовало.
Где мы? Куда дальше плыть? Как дальше плыть?
Мы постояли так, в безысходности, с полчаса, почесали затылок и разбрелись по каютам спать.
Я зашел к Ивану. Там же сидел Федька.
- Пшел вон!, - процедил я сквозь зубы настолько брезгливо и презрительно, что поразился собственной наглости.
Федька молча встал и вышел. Иван был занят похмельем и ничего не заметил.
- Как здоровье, Иван?
- Отхожу, потихоньку. Уж больно водка вчера ядреная попалась.
- А кто тебя напоил – то?
- Э, брат, кто ж как не земеля. Я за него свою кровинушку в землю сырую проливал, басурманов бил, а он мне не нальет что ли?
- Как же так? Не может быть. Ты в каком веке жил?
- В летах пять тысяч шестьсот тридцатых от сотворения мира.
- А от Рождества Христова?
Иван вздохнул.
- Я язычник.
- Не может быть.
- Зуб даю.
- Подожди, ведь ты крестишься, я видел!
- Нее, то я мух отгоняю.
Шок. Кого-кого, а Ивана я всегда представлял настоящим, русским мужиком и, соответственно, православным.
- Дай разобраться, ты при каком царе жил?
- Не при каком.
- Это уже не смешно. Главный, главный был у тебя?
- Был.
- Как звали?
- Васькой.
Двойной шок. Я не мог поверить.
- Дай рома, тут без полбочки не поймешь.
С ромом разговор потек плавней.
- Иван, ты татар бил?
- На что своих бить.
- Иван, напрягись, татаро-монгольское иго было?
- Было.
- Над Русью?
- Упаси Господь.
- Ты же язычник…
- Это так, понаслушался от татар.
Мы выпили еще рома. Разговаривать стало еще веселей.
- Ванюша, - заплетающимся языком произнес я и положил ратнику руку на плечо, - вдумайся, какие ты вещи говоришь! Запомни, Россия триста лет находилась по татаро-монгольским иго.
- Ды, щас. Это мы над ними находились.
- Над кем, над татарами?
- Не, татары – друзья.
- Ни черта не догоняю…
- Выпей друг.
Мы выпили еще по одной. Пили, замечу, кружками.
- Ваня, ты утверждаешь, что русские дружили с татаро-монголами.
- Да, и с татаро-монголками. Такие бабы, вот я тебе расскажу историю…
- Потом, иди сюда, - позвал я его с пола, - Сядь рядом со мной.
Иван сполз с деревянной койки до моего уровня.
- Тогда над кем было иго?
- Над басурманами.
- А где жили басурманы?
- Далеко на Западе.
- Ах, на Западе. Тогда ясно. Пойдем, Иван, на палубу, потолкуем.
- Пойдем.
По скрипящим ступенькам мы поднялись наверх.
Солнце жарило нещадно. Теперь нам было жарко. Я бросил в воду рубашку, бриджи. Хотел и трусы, но Иван меня остановил.
- Посмотри, посмотри, что ты вчера наделал, - сказал я грозно, показывая руками на перебитые мачты, - тебе не стыдно?
- Стыдно.
- Скажи, я не прав.
- Не скажу.
- Ты меня уважаешь?
- Уважаю.
- Тогда скажи, я не прав.
- Хорошо, только для тебя – я не прав.
- Громче!, - я чуть не упал за борт, Иван вовремя поддержал меня.
Я одернул руку.
- Ээй, руки прочь. Ты понимаешь, мы из-за тебя проиграем.
- Не говори, я не виноват.
- Нет, ты сам сказал, что не прав. А знаешь Иван? Да пошел ты!
И я, шатаясь, полез на последнюю мачту.
- Друг, подожди, не улезай!
- Да пошел ты!, - крикнул я ему уже из смотровой бочки.
- Как знаешь, а мне и здесь, тепло и сыро.
Прошу принять вышеизложенный разговор всерьез. Замечу, что все литературный герои говорили самые главные слова, немного выпив вина, шампанского или водки. Вспомните, Онегина, Чацкого, Сатина! На первый взгляд – бред, но диалог несет в себе глубокий философский смысл, являясь социально-политическим и жизненным одновременно.
Глубокая ночь.
Я вспомнил одну важную вещь – я боюсь высоты. А бочка металась на самой верхушке мачты, метров десять – не меньше.
На небе мигали тысячи звезд. Слезть или позвать на помощь я никак не мог. Все наши сидели в трюмах. Я схватил раскалывающуюся голову руками.
Почему никто не ищет меня? Почему всем все равно?
Проиграем опять. Благодаря обману, займем третье, а не четвертое место. Нас с позором исключат, если узнают. А если не узнают? Еще одно испытание? Хватит!
Ну что я один сделаю на корабле, без штурвала, без башен, один в мировом океане! Куда мы в итоге приплывем – в Австралию, Антарктиду, Африку?
А звезды, они красивые…У меня в городе таких нет. Есть фонари, светящиеся рекламные щиты, окна в высотках, а звезд нет. А когда какой-нибудь огонек меркнет в небе все говорят – это самолет летит, спутник новый устанавливают, космическая станция “Мир” падает, инопланетяне атакуют. И всем все равно, все даже не допускают мысли, что это звезда, что сорвалась и падает, и никто не загадывает желания. Не верят.
Надо мной скользнула тень.
Глюки с похмелья? Черти мерещатся? Мы одни в океане? Кто тогда?
- Дуррак, дуррак!
Раздается у самого уха.
- Слава Богу, это ты.
Наш попугай мне милее и дороже всех на свете?
- Откуда ты? Тебя еще не съели?
- Попробовали бы!, - отвечает попугай.
Мне плохо, я кубарем лечу вниз с десятиметровой высоты. Падаю на палубы.
Мне очень плохо! Попугай, словно ворон, вьется надо мной.
- Это я, Александр, оранжевый дым! Я в облике птице. Я помогаю вам.
Мне совсем хреново. Шепотом ругаюсь матом. Последние цензурные слова:
- Чтоб тебя кошки задрали, помог, блин!
:)
Очнулся я в конце следующего, третьего по счету, дня. Рядом со мной дежурили Алексей и Доздраперма.
- Тихо, Леша, он открыл глаза.
Прихожу в себя. Позвоночник трещит пополам.
- Где я, где мы?
- Ты с нами, мы в пути!
- На правильном пути, - уточняет Доздраперма.
- Что это было?
Они рассказали. Думаю стоить посвятить случившемуся отдельный абзац. Назову его
==============“Мне абзац”.=============
- Разошлись мы все по каютам, как помнишь, я и Алексей Александрович, Федька и Иван, Леха и ты. Не прошло и часа, как к нам зашел странный Федька. Сел у плинтуса где-то, скукожился и притих. Вот…, - Марксовна перевела дыхание, - сидим мы, Владимира Ильича цитируем. Вдруг из-за стенки грохот. Думаю, не случилось ли чего дурного. Встала, пошла проверила – не случилось. Это Леха заснул и храпит. Храпит и храпит, ничего противозаконного, ну и Ленин с ним. Я даже внимания не обратила, что он один храпит, а тебя нет. Потом Ванька проснулся, стал в десятый раз похмеляться (я еще Алексею сказала, что завтра его Зверобоем напою), а как похмелился, полез на палубу. Танцевал он там что ли? Потолок трещал как фанерка! Леха храпеть перестал, к нам пришел жаловаться! Вот…сидим мы уже, выходит, вчетвером, Владимира Ильича цитируем. Шум постепенно стихает. Заваливается к нам Иван, в подошву пьяный. В тесноте да не в обиде! Вот… сидим мы уже впятером, Владимира Ильича цитируем. И чувствую я, что чего-то не хватает. Посмотрела я по сторонам – еда на месте, Алексей Александрович на месте, помада моя тоже на месте. Я нервничать перестала. Три главы не нервничаю, четыре…Вот…а тут как раз Леша интересную цитату вспомнил:
- Что б вы сдохли, буржуи проклятые!
А как он ее только вспомнил, на палубе мешок шлепнулся, с горохом, наверное. Побежали мы наверх, а там мешка нет, а ты лежишь и с попугаем разговариваешь. Мы тебя оперативно погрузили, уложили удобно, дверь на щеколду закрыли (чтоб не убежал) и дальше Ленина цитируем. Глав пятнадцать ты смирно лежал, а под утро бредить начал. И так интересно! Нет, сперва скучно бредил. Кричал: “Жрать хочу! Бабу хочу!”, а потом так занимательно, с переливами: “Подонки! Подонки! Конституция! Конституция! Проституция! Конституция! Федерация! Ваучер! Ваучер! Дефолт! Дефолт! ЦСКА – чемпион! Продаю Родину! Б/у! Престижные район! Возможен бартер! Космонавтика! Ключ на старт! Ракеты – огонь!
“СРусь” неслась по волнам к бездонным далям. На востоке не ленились регулярно давать нужное ускорение нашей главной звезде, и новый день нехотя выползал из нужного места. Солнечные лучи по – разному падали на разные предметы, образно говоря, разноображивая светом однообразие многообразных образин.
Я поправлялся. Марксовна худела. Попугай темнил. И все как бы оставалось при нем - перья, хвост, клюв, но меня не покидали сомнения.
Жуткое, я вам скажу, зрелище две недели находится в замкнутом пространстве в одном коллективе. Чтобы раньше времени не перебить друг друга мы старались найти себе занятие по душе, исключая лишнее общение.
Иван выточил из одной перебитой мачты удочку, привязал к ней канат, а к канату кусок мяса, нанизанный на меч и ловил рыбу. Клевало плохо. За последние дни ни одной поклевки. Богатырь не скупился на брань. То погода не та, то шумим слишком, то попугай его сглазил.
Марксовна трижды в сутки прводила командные собрания. От монотонного повторения нескольких заученных пафосных фраз старушки мутило даже дельфинов. Какой толк говорить о единении, об “отдадим все на алтарь победы” и прочее, если помочь или изменить процесс путешествия никому не под силу. “Срусь” без штурвала и штурмана мотает как спичку и неизвестно, куда в итоге примотает.
Совсем другое - побеседовать о гигиене и элементарных сан эпидемиологических нормах. Нельзя же всем вместе ходить в одну бочку с ромом, отмечу – недопитую. А на кухне так грязно, что даже тараканы устраивают субботники два раза в день.
Алексеи, забавное дело, погрызлись. После нашего разговора, Леха серьезно решил докопаться, кто есть клон. Но пока серьезных аргументов никто не предъявлял.
Попугай, мудрая птица, был спокоен как страус. До определенного момента.
Тот день, если не ошибаюсь, был седьмым. Я лежал в своей каюте и по привычке в слух размышлял о сущности бытия.
- Что хорошего в прошлом я имел? Непременно кто-то пытался мною командовать, вдалбливать в голову свои мысли, - я принялся загибать пальцы, считая тех, кто больше всего мне насолил, - Учителя в школе, раз. ОсоБэнно завуч, преподававшая русский и литературу. О, это был монстр, гигант мысли! В шестьдесят с лишним лет она умудрялась держать в страхе всю школу. Крепко сбитая, с поставленным ораторским голосом – ни дать не взять наша Марксовна или госпожа Скотинина или сам дьявол. Но нет, она считала себя высшим божеством. Нередко занятия с ее помощью затягивались на два-три часа. Интересно, сама она понимала, о чем говорит? Вслушаться в ее бредни не представлялось возможным – по любому она владела гипнозом. Бывало, бубнит, кричит что-то, руками махает – а перед лицом уже круги плывут разноцветные.
Как она меня не любила! Может потому, что я один из немногих не лизал ей зад на уроках и после них. “Алла Михайловна, ой как я люблю раннего Горького. Недавно я перечитала “Мать”, такая глубина мыслей, такой стиль” – вторила ей какая – ни будь лжеотличница, думая при этом “Когда же мне эта старая перечница пять, поставит, от нее уже тошнит”. А что бы я не ответил, она обрезала: “Ты мыслишь поверхностно, проникай в глубинные сути языка”. “Глубинные сути”… Помню в классе десятом, разобрав какое – то предложение, она задала любимый вопрос: “Что это значит?”. Два часа мы подбирали всевозможные версии, энергетический вампир злорадно хихикал. Наконец, когда последние силы покинули нас, она торжествующе провозгласила: “Это значит, что русский язык велик и могуч!”.
В дверь постучала Доздраперма. Принесла мне целебного, востонавливаюшего чайку. Я вдруг представил вместо нее завуча и застонал. И лишь когда она удалилась., продолжил размышлять:
- Что после школы? Нервотрепка с поступлением, поиском работы и места в жизни?
В самый пессимистический момент появился попугай. Он сделал круг под потолком и приземлился на тумбочку, рядом со мной. С попугаем я не общались с тех пор, как свалился с мачты.
- А, это ты птица? Здравствуй.
- Здравствуй.
Сволочь! Она опять заговорила! Я хотел бы упасть еще раз!
- А так ты, гад, разговариваешь?
А как можно циничнее спросил я.
- Да, разговариваю.
Конструктивный базар получался.
- А что же ты птица, раньше молчала?
- Так я попугай, мне не положено по-человечески, по-русски.
Вполне логично рассуждает, браво!
- Понятно. Ты прав. Определенно. Не положено.
- Не обижайся.
Это уже перебор, глюки. А, понял! Целебный, восстановительный чай Доздэрпины. Тогда можно подыграть.
- Да ладно, как можно обижаться на птицу, говорящую.
- Я не птица.
- Естественно, ты козел!
Я привстал с подушки, спина раскалывалась от боли пополам. Попугай предусмотрительно отлетел на несколько метров.
- Слушай, Дима внимательно, - повысил попугай голос, - я не птица, я не козел, я твой капитан, Александр!
- Очень приятно. А я Наполеон Бонапарт.
- Не хочешь по-хорошему, буду по-плохому. Ты, Дмитрий Вячеславович Ильин, родился и вырос в городе NNN, любимая футбольная команда – итальянский Милан, любимый писатель = Булгаков, первый сексуальный опыт в…
- Довольно! Верю…
Поверить в то, что попугай знает все твои тайны, было трудно. В то что, попугай к тому же не попугай, а представитель высшей формы
жизни во вселенной – еще труднее.
- Оранжевый, ты?
- Я, узнал, слава Богу.
- Что ты здесь делаешь?
- Вам помогаю.
- Твоя помощь значима! Мне ты уже помог…
- Извини.
Я разговаривал с попугаем, как с равным себе и не стыдился этого.
- Слушая, Оранжевый, а тебе здесь можно быть?
- В такой форме – да. Я специально консультировался с Сам Самом.
- Так раскройся остальным ребятам!
- Ты думаешь Иван и Федька мне поверят?
Это был риторический вопрос. Иван скорее поверил бы, что попугай снесет нам яйца на яичницу.
- Мдаа..
- Поэтому я буду общаться только с тобой.
- Хорошо. Как у нас дела, ты знаешь?
- Знаю.
- Скажи, откровенно, по совести.
Попугай уже без опаски, по-хозяйски расхаживал по тумбочки, чистя перышки.
- Как тебе сказать… Марсианская “Эволюция” затонула через два дня после старта.
- Так значит, подопечные Милана покидают турнир?
Радости полные штаны! Мы не последние, мы не вылетим!
- К сожалению, да.
- Почему “к сожалению”?
- Милан мой друг.
- Да хоть брат, ура! Мы не последние, аааа! Можно поворачивать на Канары и целую неделю отрываться!
На шум прибежала Марксовна.
- Чего орешь?
Хотел я обрадовать старушку, да передумал и соврал.
- Так, на больной бок перевернулся.
- А, ну ясно. Попугая прогнать?
- Не надо, он мне песни поет и развлекает.
В подтверждении образа попугая, Александр зачирикал. Марксовна, подозрительно посмотрев на нас, вышла. Поднимаюсь на палубу, она встретила Алексея.
- Дозди, почему Димка кричал?
- Знаешь, у него там попугай, - “Дозди” заговор чески прошептала, - Мне кажется Дмитрий зоофил.
Алексей скорчил удивленную гримасу, но промолчал.