Воздерживайся от слов о том, чего не знаешь, и от речей о том, о чем не спрошен. Имам Али Иби-Аби-Талиб

Вот и закончилось все, расставаться пора…
На последнем собрании были только мы с капитаном и Сам Сам. Злодеи вместе с Люцевером отбыли в неизвестном направлении туда, куда им и следовало отбыть.
Нас, героев, не встречала радостными криками спасенная нация, нас не поздравлял президент, не было и праздничного банкета. Как будто все эти два месяца вообще ничего необычного не случалось. Дружеские, прощальные посиделки семерых друзей с инопланетянами – не более.
Мы, немного ошарашенные и удивленные собственной прыти, сидели и гадали, чем нас одарят:
- Хорошо бы, пива.
- Кто про что, а ты, алкаш, о пиве. Пойми, нет в этом подарке души. Вот если б…
- Да ладно тебе, по-моему, заслужили мы все что угодно. А помнишь, как все начиналось?
- Еще бы, как ты кричал весь первый день и думал, что попал в рай!
- А может и правда.…А помнишь, это, как его, бессмертие! Как Канавкин повеситься пытался!
- Да, а Иван заколоться, потом Димон куда-то пропал, вернулся и рассказывал нас сказки.
- Так и было все! Может про Андерсен немного соврал…
- Рассказывай, рассказывай. Как на «СРуси» с мачты навернулся, так тебе полностью память отшибло!
- Эх, «СРусь» - славный корабль, на таком, хоть на карй света!
- Зря мы ее открыли…Америку…
- Зря.
- Зато как Федька играл против звезд! Как Леха тащил на воротах!
- То не Федька, то Зидан.
- Рассказывай-рассказывай.
- А последнее задание помните?
- Да…Хорошо погуляли.
Мы притихли. Слово Сам Сама:
- Не ожидал. Молодцы. Поздравляю.
Больше и не надо наград после таких пламенных речей. И все-таки:
- Отличной игрой вы по праву заслужили приз.
- Ну! Какой?!
- Сейчас, наберитесь терпения, друзья. Почти два месяца жизни, которые мы у вас отняли возместятся следующим образом. Вы сами смоделируете в голове ситуацию и обстановку, где проживете два месяца. Затем, каждый вернется в свое время, где его жизнь изменится к лучшему. На раздумья у вас десять минут.
Первым, секунд через двадцать, определился Канавкин:
- Прощайте, друзья, век вас не забуду!
- Прощай дружище!
- Пушкину привет передавай!
- Будут обижать, зови!
И Канавкин улетел в дворцовый Петербург. Там, среди колонн и фонтанов, Евгений провел два прекрасных медовых месяца со своей ненаглядной варваршей. Дворянской общество пришлось ей по вкусу и очень скоро дикарша освоила манеры этикета, приблизившись к царское семье.
Далее последовали коллективные желания. Я и Леха два месяца пировали у Ивана Грозного в Москве. Скажу честно, но без подробностей, время провели чудесно.
Федька и Ваня, напротив, пожелали погостить в коммунистической стране в обществе Доздрапермы. И были счастливы: ели вдоволь, отдыхали всласть и почетное звание «ударников труда» получили за дело.
Два месяца пролетели незаметно и легко. Приученные к чудесам, инопланетянам и живым звездам, мы стали отвыкать от реальности. Но реальность не отпустила.
Ровно через два месяца из-за столов с яствами, из теплых кроватей и трибун нас бесцеремонно извлекли и доставили туда, откуда взяли.
И вдруг…
Иван, ратник.
Солнышко светит, травка зеленеет, зверь и птица жизни радуются. Лежит на сырой земле кочевник. По рукам, по ногам связанный. Словно на подушку пуховую, присел на кочевника богатырь – великан. По имени Иван, по отчеству не знаю. Занята буйная головушка Ванюши не подвигами ратными, не победами великими, не девицами красными, не отцом с матерью. Ничем не занята. Зато силушки у добра молодца мерина – немерина. Смастерил он себе палицу из дуба столетнего. Загубил дерево. Уж поднялось солнышко высоконько, уж ускакал верный конь Ванюшин далеконько, уж прощается пятый час с жизнью басурман нерусский, кочевник степной, а не находит себе русич дела достойного. Лишь появится мысль глубокая, мысль славная закричит Иван от радости:
- Э – ге – гей, - пропадает мысль тут же, озадачен молодец, - да…
Все глаголет Ваня «э-ге-гей, да…»
Уж и Муза прилетала к ратнику, поучила силантоническому стихосложению – нету молодцу занятия по душе. Осерчал Ванюша, развязать решил кочевника, чтоб не мучился.
Лишь вынул Иван кляп из кочевника, как заговорил тот русским голосом:
- Что же ты, Иван, собака, делаешь? А ли не признал что ли князя своего, Игоря?
Присмотрелся Иван – и правда Игорь перед ним, князь великий. Как же мог он оплошать так? Ведь узнает кто, что пленил Иван собственного князя, не сносить ему головы. Уж подумал Иван избавляться от свидетеля, как сменил Игорь гнев на милость.
- Не виню тебя, славный Иван – богатырь. С бодуна я шел от кочевников по пустой степи семь недель – вот и не признал ты меня. Но за свое спасение одарю тебя всякими богатствами и титулами.
Не слукавил великий князь. Едва вернулись они в город каменный, как одарил Игорь Ивана титулами боярскими, хоромами знатными, сделал его воеводою. И нашел тогда Иван счастье человеческое.

Федька лохматый, крестьянин.
Сидит Федька, глодает телячью кость, лается с собаками. Проходит мимо служивый солдат. Молоденький солдатик, только с 25 – летней службы. И чувствует Федька, что есть у солдата в котомке хлеб. И солдат чувствует, что Федька чувствует. Прячет Федька кость за пазуху, становится на четвереньки и медленно – медленно крадется к солдату. Солдат, вот же русская смекалка, разбегается и сильно бьет Федьку в зубы сапогом. Но зубы у Федьки еще имеются, вгрызается он ими в кожаную обувь и прокусывает солдату пятку. Солдат падает (больно ведь за мозоль кусаться), Федька быстро хватает котомку и бежит прятать добычу, добегает до речки, переплывает речку, бежит дальше, падает, бьется головой о придорожный камень, ползет, ползет версты три, видит в широком поле дуб. Забирается на дуб, по пути срывая желуди, усаживается, как кукушка, на ветку. Достает из котомки хлеб. Ароматный, свежий, вкусный, пять дней как Феклуша хлеб с ярмарки стащила и деду продала, который его солдату проспорил.
Но прибегают внезапно к дубу разбойники (с верхних веток). Ясное дело, за хлебом. Прицелился атаман, чтобы хлеб из рук выбить, да вот беда, опричники понабежали, разбойников перебили, сами передрались (кому больше разбойников достанется). И пока драки, споры, притопал к дубу Топтыгин. Стал дуб качать, хлеб камнями сбивать. Однако и ему промах. Вслед за опричниками бояре думские ехали. С медведя шкуру сняли, дуб спилили (японцы тут как тут караулят). Видит Федька, отнимут сейчас хлеб. Разинул рот пошире, и вдруг…
Молвит хлеб человеческим голосом:
- Не ешь меня, Федька! Что хочешь для тебя сделаю! Три раза.
Федька на радостях чуть с ветки не навернулся.
- Хочу, - говорит, - помещиком стать, вместо хозяина своего. Вместе со всеми прилагающимися почестями.
Глядь – сидит Федька на балконе, чай пьет. Мимо бабы идут, Федьке в ноги кланяются:
- Доброе утро, Федор Иванович!
То первое желание исполнилось.
- Хочу, - говорит Федька, - Жену красивую – прекрасивую, чтоб все при ней, как в аглицких заграничных каталогах.
Глядь – сидит перед Федькой бл..,хм, барышня! И все при ней. Улыбается она Федьке зубами жемчужными, соблазняет формами сахарными.
То второе желание исполнилось.
- Хочу, - говорит Федька, - Тебя, хлеб, к чаю искушать!
И искушал. То третье желание исполнилось.
И жил опосля Федька – не тужил до глубокой-приглубокой старости.

Евгений Канавкин, золотая молодежь Петербурга 19-ого века.
- Казнить нельзя, помиловать!, - вихрем взбежал на трибуну Пушкин, ловя табуретку из-под ног Канавкина.
Евгений, морально готовый к встрече с царством Аида, удивленно посмотрел на друга:
- Что случилось, Саша?
- Да, молодой человек, объясните, пожалуйста, на каком основании вы мешаете сей высокой церемонии, нарушая святость ритуала, пиная ногами мою единственную табуретку?
- На основании императорского постановления о помиловании, сударь!, - торжественно прокричал Пушкин.
- Тогда пошли вон. Следующий!, - молвил палач.
Через час Пушкин и Канавкин вместе шли по Сенатской:
- Как тебе это удалось?, - никак не мог поверить в чудесное спасение Евгений.
- Обещал царю не публиковать сборник матерных стихов, а также сжечь последние главы «Онегина».
- Как ты решился на такое? Ведь последние главы – самые лучшие в романе. Чего только стоит сцена, где пьяный Онегин убивает маникюрными ножницами царя, насилует мертвую Татьяну и кричит «Чтоб вы сдохли, буржуи проклятые!».
- Ради друга – любые жертвы! Да что мне «Онегин»?! Отыграюсь на «Капитанской дочке»!
В этот же день благополучно скончался дядя Канавкина. Скончался в трогательный и волнительный момент составления завещания. Он планировал подписать все свои сокровища Казанскому мужскому монастырю. Но смерть настигла дядю, когда он успел написать всего две буквы «Ка..». Судьи единогласно признали в «Ка..» – племянника усопшего – Канавкина и вручили ему все наследство.
Доздраперма Марксовна, престарелая комсомолка.
Доздраперма дочитала доклад. Зал на мгновение замер.
- Браво, Марксовна!, - разрывая тишину, крикнул с балкона молодой парниша в грязной кепке.
- Молодец, Доздраперма, так держать!, - опираясь на палочку прошмякал дедуля из первого ряда.
- Товарищ докладчик, я поражен!, - поднялся из кожаного кресла случайно оказавшийся в аудитории министр культуры.
Народ рукоплескал, признавая нового кумира. Марксовна покраснела и ядрено высморкалась в доклад.
- Я в городе проездом, - продолжил министр через сорок минут, - Срочно вызывают в Москву. Такое сейчас время, что поделаешь. В столице острая недостача кадров. Работаем в три смены, не покладая рук, а не расстрелянных офицеров и интеллигенции – еще пароходов пятнадцать-двадцать. Да что там чужих - мы своих не успеваем обслуживать. Меня к примеру, по графику должны были расстрелять 12-го числа, на станции в Иваново. А сегодня какое? Двадцать шестое! Безобразие! Как приеду - обязательно доложу.
Марксовна понимающе кивнула головой.
- Так вот, как только я добьюсь от партии своего, именно вы станете отвечать за культуру. Готовы?
- Всегда готова, - по-пионерски прокричала Доздраперма и пожала министру руку.
- Да, по утвержденному ЦК расписанию, ваш расстрел запланирован на четвертое. Вы уж не задерживайте.
Однако ни четвертого, ни шестого, ни двенадцатого Марксовну ставить не спешили – впереди у неё было много работы. Доклады для Сталина, Хрущева, Брежнева и других замечательных политиков.
Дмитрий, он же автор.
Острая осколочная боль в ноге стихает. «Преступление и наказание». Неплохо. А я могу лучше. Я напишу хорошо.
И по доброму совету Канавкина («У нас, мол, так все делают, кому не лень») напишу шедевр в двадцать четыре законченные главы через три месяца.
Сюжет уже есть, замечательный шедевр, такой ни одному Достоевскому никогда не являлся. На Нобелевскую премию по литературе, возможно, моя книга не запретендует, но, уверен, своего читателя найдет. И не одного.
Жизнь прекрасна, в моем – то возрасте!
Леха и Грозный.
В углу огромной белой комнаты, сопоставимой с размерами баскетбольной площадки, за шахматным столом сидели два мужика. Одного из них звали Леха, другого Иоанн Грозный. Они не тезки, они друзья.
- Как же ты, шах, Иван, царство-государство свое бросил. Не жаль с властью расставаться?
- Да пес с ней, с властью! А мы вот сюда пойдем. Каждый божий день заговоры, интриги. То одни, то другие, эх! (царь вяло махнул рукой) А тут у вас тихо, чисто – живи, радуйся.
- А на кого, мат, слуг и холопов своих оставил?
- Ошибаешься, пат, ничья. Знамо на кого – на Алексея, клона твоего. Пусть развлекается.
- Ничья. Еще по одной?
А через три месяца Иван Грозный спас Россию. Случайно блуждая в интернете по порносайтам, он взломал секретный сайт нашего правительства. Опять же случайно, Грозный поставил весь ВВП России за последние три года на победу сборной России по футболу на чемпионате мира (коэффициент – 500). И Россия впервые за всю историю выиграла мундиаль (говорят, не обошлось без помощи спецслужб). Грозный был признан национальным героем, провозглашен почетным царем всея Руси. Народ, получив 1500 ВВП, не работал и гулял десятки поколений. Наше правительство, поверив в светлое будующее, самостоятельно ушло в отставку, перебравшись в США. Через пять лет США стал беднейшей страной мира.